nili_bracha (nili_bracha) wrote,
nili_bracha
nili_bracha

сезонное, часть вторая

С утра она села на медленный пригородный поезд и поехала в концлагерь. Собственно, от него было одно название да монумент - семь скошенных бетонных плит на равнинном здесь берегу реки. Фрида постояла рядом, промокнув под мелким дождем, и положила камень к основанию одной из плит – она не знала, были ли здесь, в лагере евреи, но это было совершенно неважно.

По имени ее часто принимали за знойную латину с усиками над губой и крутыми бедрами – и удивлялись, видя тщедушную, узкогрудую девушку с костлявыми пальцами и бледными, впалыми щеками.

Ее бабушка, Фрида Моисеевна, которую беременной вывезли по Дороге Жизни, судя по довоенным фото, была такой же – слабогрудое, хилое дитя переулков в еврейском квартале за Хоральной синагогой, выросшее в дворе-колодце и не нюхавшее ничего, кроме гнилой воды каналов и сырого западного ветра, преподававшее по классу скрипки в музыкальной школе.

Родив, она тут же и умерла – то ли от осложнений, то ли от дистрофии – никто не стал разбираться – от чего, - в промерзшем насквозь вологодском роддоме в январе сорок второго. Политрук написал на фронт, мужу умершей, а девочку – которую родильница еще успела назвать Анечкой, - препоручили заботам рожка и радостям Дома Малютки военного времени.

Девочка, на удивление, оказалась живучей, как кошка, и цеплялась за существование – во вшах и фурункулах, безъязыкая , с официальным вердиктом «отстающей в развитии», до самого июля сорок пятого.

Отец ее вернулся с войны без руки и с новой женой – белоруской Валей. Ребенка забрали, отмыли, приодели и с удивлением обнаружили, что девочка все слышит, понимает и говорит. Валя не была злой мачехой – доброй, она, впрочем, тоже не была. Была обыкновенной.

Как только ее мужа арестовали в сорок восьмом, она с ним развелась, сдала падчерицу – теперь уже в детский дом, и укатила из Анечкиной жизни навсегда. Впрочем, как и отец Анечки – расстрелянный через полгода после ареста.

Вот и получилось, что дочку Анечки никак иначе, кроме Фриды, назвать было нельзя – бабушка по отцу, громогласная и радушная одесситка Лия Семеновна, была еще жива – а евреи, как известно в честь живых не называют. Только в честь умерших учительниц музыки – костлявых, чахлых, горбоносых.

На репетицию она пришла в концертном платье. Мартин даже зажмурился – она вся была, как древнее боевое оружие – в шелке бронзового цвета, с медным ожерельем, лежавшим на худых  ключицах, на острых каблуках, с хитро закрученным узлом волос , откуда торчала заколка, больше похожая на ритуальный кинжал.

И лицо ее, - склонившееся над скрипкой, было острым, состоявшим из углов и ломаных линий, без единой мягкой черты. Выйдя на сцену, она окинула взглядом переполненный зал и посмотрела на него – в ее глазах переливались огни софитов, и они неожиданно показались Мартину не отлитыми из свинца, а сотканными из дождевых капель.

Она была великим музыкантом. Мартин слышал ее и раньше, в записях, но только сейчас, глядя на ее, видное ему только сбоку, лицо, на закрытые глаза и закушенную губу, слыша, как сама она становится музыкой, как срастается со скрипкой, он понял это до конца.

После долгих бисов она ушла в уборную и заперлась там.

Он чуть постучал в дверь. Фрида открыла – все еще в платье, с потухшим, осунувшимся лицом, совсем бледным под каскадом распущенных волос. «Какая она маленькая» - вдруг подумал Мартин. «Даже на каблуках, и то маленькая».

- Я собиралась ехать в гостиницу, - сказала она, избегая его взгляда.

- Тогда вы не сможете посмотреть, как живут местные, - Мартин увидел, как она дышит – все еще тяжело. «Например, я».

- Это приглашение? – она чуть улыбнулась уголком тонких губ.

Он жил в квартире Фридиных снов.

Засыпая в своей студии на Манхэттене – неуютной, приводимой в порядок только для журнальных фотосессий, она всегда представляла себе такие комнаты, – с высокими потолками, белыми стенами, полами темного дерева. Тут был и овальный стол, и венские стулья, и балкон кованого железа, выходивший на узкую улицу и парк за ней.

Тут был просторный диван, гравюры позапрошлого века, много книг и винил . За окном стояла глубокая, спокойная тишина полуночи и в чуть открытую форточку доносилось влажное шуршание лип во дворе – будто они переговаривались о чем-то. Фрида присела рядом с Мартином на подоконник, и он увидел ее плечо, белое, гладкое, чуть прикрытое темным платьем.

Она услышала, как он сжал зубы и сама, неловко потянувшись, коснулась его сухих, чуть потрескавшихся губ. Все было так, как она уже и не думала, что помнит – его пальцы на крохотных пуговицах платья, его руки на ее теле, запах, сводивший ее с ума, заставлявший не отрываться от него – никогда, ни за что. Она чувствовала себя частью его большого, укрывавшего ее тела, прогибая спину, обжигаясь об его ладони на ее плечах. Они стояли на коленях, и он чувствовал, как пахнет ее шея, ее волосы, разлетевшиеся вокруг, он ласкал их пряди, зарываясь туда лицом.

Не было ничего вокруг, кроме ее бледной кожи, ее тела, такого быстрого и покорного, ее губ и рук, вытянутых вперед, вцепившихся в подушку, ее задыхающегося голоса, сладкого, медового, прекрасней которого не было ничего на свете.

Она лежала рядом, и он медленно гладил ее сияющее лицо, убирал со лба волосы, желая только одного – чтобы вот так вечно чувствовать рядом с собой ее жар, прохладу, влагу, сухость, чтобы обнять и никогда не выпускать из рук своих. Он положил голову Фриды себе на плечо, и она потянулась к нему губами, руками, всем телом – он обнял ее всю и стал целовать – медленно, глубоко, с каждым прикосновением все больше проникая в нее, так, что тела их совсем смешались и переплелись, и ее волосы темного золота были совсем рядом с ним.

- Не уходи, - сказал он потом, глядя на нее, такую прекрасную в свете ночи, сидящую с чашкой кофе в кресле. Ее платье было полурасстегнуто, и он подумал, что больше всего на свете сейчас хочет опять оказаться с ней совсем рядом, и тянуться к ней, как утопающий к последней горсти воздуха. Он опустился на колени перед ней, и она увидела его лицо – странное, молящее, безнадежное, ищущее ее взгляда, ее прикосновения.

- Я останусь, - просто сказала она, и, закинула руки ему на плечи, обняв его, приникнув растрепанной головой к его груди.

Она проснулась поздно утром, и увидела на спинке венского стула свое, аккуратно сложенное платье. Рядом стояла чашка еще горячего кофе, и лежала записка – всего с двумя словами – «Скоро буду».

Фрида взяла кофе и откинулась на подушку, привалившись к стене. Такой он и застал ее – с распущенными волосами, с закрытыми глазами, с румянцем на щеках.

«Я могу жить здесь» - подумала она, ощущая его рядом с собой, вдыхая запах цветов, все еще не открывая глаз. «Наши дети будут видеть эти горы на юге, эту реку, будут расти среди холмов и рыжих виноградников. Надо будет завести собаку – большую, добрую собаку и обязательно велосипеды - чтобы кататься всем вместе. Стоит мне захотеть – и я останусь».

- Почему ты решил? – тихо спросила она, рассматривая капли дождя на белых лепестках роз. «Стать евреем? Почему сейчас?»

- Я давно хотел, - просто сказал Мартин. «Я ждал, пока умрет дед. Он был…очень верующий человек, и я не хотел его расстраивать. Это не из-за войны, нет. Это просто потому, что я чувствую – это мой дом. Ну вот как этот, - он обвел рукой комнату. «Как будто бы я вернулся домой».

Фрида помолчала и поудобнее устроилась на его плече. «Я бы тоже хотела вернуться домой», - сказала она, почти неслышно.

- Ты уже здесь, - ответил ей Мартин.

Никогда еще она не одевалась с большим тщанием, чем этим вечером. Она смутно представляла себе, что носят в синагогу – длинное, закрытое, скромное. Концертное платье тут явно не подходило, и, в конце концов Фрида надела длинную шелковую юбку и свитер – рукава были выше локтя, но она рассудила, что в маленьком немецком городе на это вряд ли кто-то обратит внимание.

Она села рядом с Мартином – тут это было можно, как оказалось. Впереди, на покрытом белой скатертью столе, были подсвечники, и свечи, и спички – в особой фарфоровой коробочке, и халы, покрытые салфеткой, и вино и старинный серебряный бокал. Все это – и люди вокруг, и накрываемый сзади стол, и молитвенники – на иврите и немецком, было так трогательно, что у Фриды перехватило горло. Последний раз она зажигала свечи лет двадцать назад, как раз на своей бат-мицве.

Она взяла в руки фарфоровую коробочку, и посмотрела на их лица – искренние, серьезные лица немцев, на улыбающиеся, темно-синие глаза Мартина. Фрида медленно опустила спички на стол и сказала:

- Извините. Мне надо идти.

Она вышла в мрак и холод осеннего вечера и побрела куда-то вдаль, не замечая, как облепляет ее ноги мгновенно промокшая юбка, как мерзнут руки, поливаемые дождем.

Она все шла и шла – на север, к равнине, к дыму и небытию, ко льду и мерзлой земле больничного кладбища, к лагерям и детским домам, туда, где нет воскресения и жизни, а есть только одно – одиночество и смерть, - до конца пути ее, и после него.

Tags: рассказы
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 7 comments