Previous Entry Share Next Entry
старое, календарное, кто не читал
nili_bracha
Ничья война

Вечером накануне еврейского Нового Года от Полины ушел муж. Он остался в квартире - предстояло долгое и мучительное оформление всех нужных документов, однако душа и сердце его были уже не здесь, а где-то далеко, в пространстве звонков, сообщений и переписки с той, что уже несколько месяцев занимала его мысли.
Полина жила и двигалась потому, что это было нужно. Нужно было одеваться утром, выпивать чашку черного кофе, ехать на работу, вести совещания, распределять бюджет, урезать расходы и отвечать на письма. Нужно было причесывать на ночь густые темно-рыжие волосы и втирать крем в мелкие морщинки у глаз. Нужно было сидеть в полутемном, полупустом пространстве компьютера, где на связь выходили такие же, как она, внезапно одинокие души.
Нужно было не помнить последние несколько лет - будто это был морок, сон, небытие, будто это не ее, а другую женщину ночь за ночью отталкивали, не замечали, отворачивались, не позволяли.
Нужно было не плакать, молчать и улыбаться, застегивать по утрам на шее тонкую цепочку отсверкивающего злым бриллиантовым огнем кулона, вести машину и прятаться вечером за страницами книг или альбомов со старыми фотографиями.
На их глянцевых, потрескавшихся страницах был дед Полины - спасшийся только потому, что летом сорок первого, его, восемнадцатилетнего, старшего сына в большой семье,забрали в армию, бросив в мясорубку Западного Фронта.
Все остальные - близнецы Мотя и Яша, десятилетний Ефим, семилетний Лева - «бабушка даже плакала, что опять мальчик», - вспомнила Полина, и долгожданная, поздняя дочка Анечка были расстреляны в песчаном карьере на окраине, вместе с родителями и еще тысячей евреев этого рабочего поселка в долине тихой реки.
Дед выжил на войне, даже став Героем, и еще успел, вернувшись, жениться на маленькой,длинноносой девушке из старой московской семьи музыкантов и врачей. Он успел, оглушенный войной, написать о ней «в стол» повесть и родить еще одну Анечку, мать Полины. Повесть он прочел только двум лучшим друзьям- один из них потом сгинул там же, где дед и его скрипачка, другой - спокойно пережил разоблачение, и умер уже на излете века в своей профессорской квартире на Ленинском.
Повесть лет десять назад стали издавать и переиздавать, включать в хрестоматии, снимать фильмы и сериалы, и Полина чувствовала, что ради памяти всех тех, кто не дожил, ей надо было бы увидеть все своими глазами.
Но как-то никогда не хватало времени, а сейчас, думая об одном - уехать и не возвращаться как можно дольше, - Полина наконец-то добралась до вокзала и взяла билет на медленный, провинциальный поезд до того самого рабочего поселка, ставшего уже районным городом.
Там, в переулке рядом с центральной площадью - крашеный серебрянкой маленький Ленин, лотки с одуряюще пахнущей антоновкой, - Полина сразу нашла общинный центр — унылое одноэтажное здание, с потемневшими от времени стенами.Нет ничего печальнее этих узких коридоров, с объявлениями, криво распечатанными на умирающем принтере. «Памперсы для взрослых — только по предъявлению паспорта», «Запись к кардиологу закрыта», и непременный стенд, разделенный на две части, где сверху, почему-то всегда кровавым кармином написано «УЗНИКИ» и «ОСТАЛЬНЫЕ».
Полина в таких местах сразу ощущала себя узником всего - пышного плюща на стене, капающего в туалете крана,запаха пыли и валокордина. В холодной комнате, за стеклом, «под ключом» - пасхальное блюдо, присланное из столицы, засохший лулав, разрозненные сидуры.
Здесь в субботу утром собирается несколько стариков — сначала они дребезжащими голосами, вразнобой, читают молитвенник, а потом долго пьют слабый, сладкий чай, с бутербродами на засохшем хлебе и твердыми конфетами. Говорят они о детях и болезнях. Повторяются слова «диабет» и «Германия».
И все же это были свои старики, и женщина-администратор, в толстых очках, с неаккуратно прокрашенными хной волосами,была своя.
- Пешком вам туда не дойти, - сразу сказала она, оценивающе посмотрев на Полинины модные ботинки.
- У меня с собой кроссовки - Полина похлопала по сумке.
- Все равно. - покачала головой женщина. «Это же за городом, я вам лучше нашего шофера вызову».
Полина почувствовала неловкость, как и всегда в такие моменты. Для бедных провинциальных стариков и старух она была чем-то недостижимым и недоступным - москвичка, да и еще из той всемогущей и всевидящей организации, что оплачивала и сам этот общинный дом, и зарплату администратора, и все здесь - до последнего куска сахара в слабом чае.
Машиной оказался потрепанный «жигуль», шофером - Володя, как его представила администратор, молчаливый человек,на вид годами чуть старше Полины. Было что-то странно знакомое в его лице - резкий очерк носа, насмешливый изгиб нижней губы, - как будто проблеск света где-то далеко, в разрыве туч, искра солнца, пробившаяся сквозь непроницаемую стену дождя.
Он вел машину аккуратно, только иногда бормоча что-то неразборчивое, когда колесо попадало в особо глубокую яму. Полина молчала, следя за покосившимися, темными бараками по обе стороны дороги, за брошенной, ржавеющей техникой на бесконечных, остановленных стройках. Вокруг не было никого — только мелкий, непрерывный дождь и темная, тяжелая, ничья земля.
Они доехали почти до самого обрыва. Дальше была грунтовка, Володя остановил машину, и указал вперед:
- Вот так прямо идите, там увидите. Мой дед, - он запнулся, - говорил, что до войны там был песчаный карьер. А потом, уже после, все залили водой. Говорят, она всегда холодная - даже в июле.
- А что, купаются? - спросила Полина, надевая кроссовки.
- Некоторые, - нехотя ответил шофер. «Я лично не купался ни разу, даже когда мальчишкой был».
Полина вылезла из машины, и медленно пошла вперед, ощущая шеей его взгляд. «Вот так, собственно, они и шли»,- подумала женщина, окинув глазами заброшенную землю по обе стороны дороги. «И сосны были те же самые, и желтые листья на березах, там, в отдалении. А впереди был карьер, и некуда было бежать». Ей почему-то захотелось, чтобы кто-нибудь все-таки бежал, прятался по ночам, добирался и добрался-таки до местных партизан.
Насколько Полине было известно,из расстрелянных в карьере тысячи двухсот не выжил ни один. Она присела на склоне и пропустила между пальцев песок. Он был жизнью, а не литературой, - легкий, вихрящийся под слабым ветром. Внизу было темное пространство воды. Она лежала, совершенно мертвая, не колеблясь, скрывая под собой уже размытые временем жизни.
Шофер курил и смотрел на рыжую голову женщины. Ее черная куртка была словно мишень на белом песке. За последние несколько лет он возил сюда многих - американцев, израильтян, москвичей. Все они оставляли камни на склоне - собралась уже довольно большая кучка, и потом, по дороге назад, вытирали покрасневшие глаза. У этой, рыжей, тоже был с собой камень. Он увидел, как женщина достает его из сумки - простой серый булыжник с берега реки. Но Володя почему-то был уверен, что эта плакать не станет.
Она села в машину и с преувеличенной осторожностью закрыла дверь. Ее глаза светились каким -то нездешним огнем, губы были сжаты, длинные пальцы беспрестанно теребили жемчужную нить на острых, выступающих под сухой кожей ключицах.
- Хотите кофе?- внезапно спросил Володя, желая только одного, - чтобы эта странная, высокая, худая, молчаливая женщина оставалась рядом как можно дольше.
- С удовольствием, - машинально ответила Полина, и тут же мысленно обругала себя - о чем ей говорить с этим замкнутым человеком, изредка - она чувствовала это, - глядевшим на нее с плохо скрываемым изумлением.
В пустом, полутемном сетевом кафе они говорили обо всем. У Полины, поездившей свое по командировкам, было давно знакомое ей ощущение случайного попутчика, соседа по креслу в самолете, которому можно рассказать самое сокровенное, и потом расстаться, чтобы никогда больше не увидеть друг друга.
«Почему бы и нет? - думала она, ловя в сумерках его тяжелый, мужской взгляд, который обегал ее всю, с ног до головы. Иногда Володя смотрел ей прямо в глаза, и Полина чуть нагибала голову, незаметно краснея.
В машине они поцеловались - сначала медленно и почти нежно, а потом, забыв о редких фонарях на улице, так, как когда-то, на берегу другой реки, Полина целовалась с будущим мужем, тем, кто сейчас уходил от нее.
Володя отстранился от нее, и провел рукой по ее волосам, блестевшим на свету осенними листьями. «Я не хотел говорить тебе этого», - его лицо вдруг потеряло юные очертания, и стало таким, как — Полина явственно это увидела,- оно станет в глубокой, еще далекой старости.
- Что? - продышала Полина,не в силах оторваться от него.
- Мой дед...он был там в карьере. - Володя смотрел куда-то вдаль, в наступавшую на город тьму.
- Твой дед был еврей?
- Нет. - Володя помолчал. «Мой дед был в РОНА, армии Каминского. Ты, наверное, слышала про местное самоуправление во время войны. Коллаборационисты».
- И? - Полина все еще не понимала.
- Мой дед был в пулеметном расчете. Он расстреливал тех евреев. Твоего деда и его семью тоже. - Володя положил руки на руль. «Извини. Я должен был сказать раньше».
Полина почувствовала, как невыносимая боль, раздиравшая ее с Москвы, медленно отступает.
- Все это уже неважно, - закусив губу, сказала она. «Это уже ничье, Володя, не наше. Важно только то, что здесь и сейчас. Правда». Она опять потянулась к нему, и мужчина не оттолкнул ее.
В его доме было темно и тихо. Полина слышала их дыхание, звуки дождя, шелест деревьев, какие-то торопливые слова, из разряда тех, что либо забываются к утру, либо врезаются в память — раскаленным тавром, - на всю жизнь.
В темноте ее тело — она знала это, - светилось каким-то жемчужным, слабым отсверком. Рядом был он, и Полина потянулась — жадно, безудержно,не останавливаясь, - к чему-то полузабытому, но внезапно ставшему таким же необходимым, как влажный, сентябрьский воздух, как запах яблоневого сада из полуоткрытого окна, как шум дождя по старой крыше.
Вернулся ее давнишний кошмар - что бы она ни делала, все было тщетно. Он не помогал ей, и в какое-то мгновение Полина почувствовала его руки, отстраняющие ее, отталкивающие, отгоняющие прочь, туда, где темнота и холод,туда, где она, будто нищенка, будет умолять о подаянии, и, не получив его, увидит перед собой захлопнувшуюся дверь.
Она отодвинулась на другой конец дивана и сжалась, подобрав под себя ноги, закусив губы. Володя долго сидел, глядя куда-то вдаль, в другой конец комнаты, отводя глаза от ее лица.
- Это не ты, - наконец сказал он. «Это я. Я думал, что ошибаюсь...когда тебя увидел, и хотел....но сейчас, наконец, понял все. Вот, - он положил что-то на стол, и отошел ко окну.
Полина медленно поднялась, и взяла в руки старый, черно-белый портрет молодой женщины.
С фотографии смотрела ее мать. Тот же поворот сухощавой шеи, четкий очерк лица, длинный нос с едва заметной горбинкой, глаза цвета жженого сахара. Только мама коротко стригла волосы, а у этой вся масса темно-рыжих кудрей была уложена в аккуратную, нашпигованную заколками башню. Маму, - вспомнила Полина, - дед назвал в честь этой девочки, своей младшей и единственной сестры. Анечки, последыша, которую, наверное, прабабка несла на руках всю длинную дорогу до карьера.
Он стоял у окна, вглядываясь в еще темное, ранее утро. Полина, - он чувствовал это, - даже не поворачиваясь, - не плакала. Она сидела за столом, зачем-то положив перед собой длинные, сцепленные в сухой замок, пальцы и молчала.
-Бабушка пришла туда ночью, - сказал он, - и услышала детский плач.У моей мамы были прострелены ноги, - ножки,конечно, - он понял, услышав свой голос, что не может продолжать. Однако женщина с волосами цвета палой листвы и карими глазами его матери молча ждала ответа.
Он зачем-то провел пальцами по влажному стеклу, отчаянно желая увидеть еще раз эти золотистые огоньки в ее глазах, совсем рядом с его лицом, тенью отражавшемся в непроходимой черноте окна. Он знал, что теперь уже никогда не увидит этого внезапно вспыхнувшего света, не услышит ее низкого, хрипловатого голоса, не ощутит прикосновение ее руки.
Песчаный карьер лежал между ними, словно непроходимая преграда, и не было никакой силы, способной заставить их взглянуть друг на друга.
«Бабушка вытащила девочку из-под трупов и унесла в деревню, к дальним родственникам. Там ее держали в погребе, пока...пока не ушли немцы,  - он спиной чувствовал тяжелый, темный, словно вода в карьере, взгляд Полины. «Мой дед...»
- Он не твой дед!- Полина прокричала это измученным горлом, выжженным этой ночью, ночью, наполненной запахом яблок, дождем, ветром, песком, водой, ненавистью и любовью. «Твой дед был расстрелян в том карьере, вместе с твоей бабушкой! Неужели ты об этом уже забыл?»
- Каждый день, - он все-таки заставил себя оторваться от окна и взглянуть на нее. В зыбком полусвете утра ее лицо казалось уже мертвым, несуществующим, словно он взглянул на него сквозь темную воду карьера. «Каждый день я помню об этом. О том, что мою мать расстреливал тот человек, который потом вырастил ее».
- Он вернулся после войны? - спросила Полина.
- Он ушел с немцами. Потом вернулся. Отсидел десять лет и приехал к семье. Я его хорошо помню. Моя мама, - он запнулся, - он ничего не знал. Бабушка сказала, что подобрала ее в какой-то сгоревшей деревне. Что она сирота. Мама тоже ничего не знала...пока бабушка не сказала ей перед смертью. А мама сказала мне.
- Она жива? - Полина сглотнула застрявший в горле комок, и подумала: «Вот сейчас он скажет — да, жива. И завтра — уже сегодня, - мы поедем к ней. Она будет стоять на пороге квартиры, и увидит меня. Господи, сделай так, чтобы она жила, пожалуйста, ради меня, ради деда, ради моей мамы, ради этого мужчины напротив, сшей, пожалуйста, все эти разорванные жизни, соедини нас».
- Она умерла, когда мне было восемнадцать. - Володя, наконец, нашарил на подоконнике сигареты и закурил, пряча лицо в ладони.
- И что же теперь? - Полина до боли сжала пальцы.
- Ничего, - он посмотрел на ее усталое лицо и подавил в себе желание шагнуть к ней, обнять все еще прямые плечи, спрятать ее в своем обьятье,защитить,укрыть своим телом от бесконечного, беспощадного пулеметного огня, нашедшего своих последних жертв - через шестьдесят лет.
- Ничего. - повторил он. «Я отвезу тебя на вокзал».
- Но... - Полина встала и замерла у стола, так и не решаясь перейти какую-то, видимую только им двоим черту.
- Неужели ты не понимаешь? - он вдавил в консервную банку потухший окурок. «Бабушка называла маму своим искуплением. Я тоже - искупление, Полина. За все, что было, и что еще будет. Я должен быть здесь».
- Чушь! - Полину будто бросило к нему, и она остановилась рядом,не осмеливаясь подняться на цыпочки, и коснуться его, провести рукой по лицу, прикоснуться губами к щеке. «Ты должен поехать со мной! Ты не один - у тебя есть семья».
- Моя семья там - он махнул рукой в сторону окна. «Лежит под водой в карьере. И там - он мотнул головой, - «на городском кладбище. У тебя есть дети, Полина?»
- Нет, - она тяжело опустилась на стул.
- И у меня нет. И не будет никогда.- Володя не мог больше смотреть на нее.
- Все может быть совсем по-другому,- тихо сказала женщина. «Мы можем быть вместе».
- Я никогда не смогу...- он сел напротив нее и, все еще избегая ее взгляда, сказал после долгой паузы, - ...быть с тобой. Я уже не смог. Прости.
Полина, сама не понимая, что делает, сползла на пол, и обхватив руками его колени, прижалась к ним. Ее распущенные волосы лежали на спине темной волной.
- Пусть не так,- сказала она, вдыхая его запах. «Пусть. Но кроме тебя, у меня никого нет. И, наверное, уже не будет.».
Он жестко взял Полину за плечи и поднял на ноги.
- Меня тоже нет. И не будет никогда. Мы - ничьи, Полина. Как ничья эта земля, и ничья эта война. Никого уже не осталось, разве ты не видишь?
- Остались мы! - Полина вырвалась из его рук.
- Я отвезу тебя на вокзал, - повторил он, и по тому, как застыло его лицо,Полина поняла, что сегодня больше ничего сказано не будет.
Они медленно ехали через просыпающийся,рассветный город,город, наполненный запахом яблок и мелкого дождя, город серых стен и низкого неба, город одной их ночи и многих невыносимых дней,город, который она видела в последний раз.
Проходящий поезд, чуть покачиваясь, уполз за горизонт, а Володя все стоял на мокрой платформе, опустив руки, всем телом помня ее нежность, ее тишину, ее ласку, ее сладкий запах.
«Сестричка моя, невеста моя, замкнутый источник, запечатанный родник, - вдруг вспомнил он прочитанное давно, в другой жизни, и, засунув руки в карманы, сгорбившись, молча пошел под дождем через пустую привокзальную площадь к машине.
Полина смотрела сквозь запыленное окно купе на просторную равнину, исхлестанную долгим ливнем, с размазанными колеями грузовиков, с уже облетающей в грязь листвой, и машинально, в такт колесам, повторяла, не замечая, как болезненно, до хруста, сплетаются между собой ее пальцы, из всех сил стараясь не плакать: «ничья война, ничья, война, ничья земля, ничья,земля ничья, ничья, ничья. не моя, не твоя, не наша, ничья, ничья...».
Только потом, в Москве, после работы, вечером, уже после начала поста, добравшись до пышного, светлого облака синагоги,торчавшей в путанице кривых переулков Китай-города, она поднялась на второй этаж, машинально с кем-то здороваясь по пути. В глаза ей били золото и зелень недавно отреставрированных стен. Она, не глядя, взяла молитвенник, и прикрыла веки, вдруг всем телом вспомнив желтые листья берез,грунтовую дорогу и запах яблок в ночном городе.
И когда снизу грянул голос кантора,подхваченный хором: «Это замена моя, подмена моя, искупление мое, - Полина, наконец, уронила голову на барьер, отделявший ее от всего остального мира, и сладко, освобожденно,безудержно зарыдала.


?

Log in

No account? Create an account