Previous Entry Share Next Entry
рассказ, как обычно
nili_bracha
Карл и Клара

Она прилетела в город поздно вечером. Здесь было зябко, деревья гнулись под влажным, сырым ветром. Она знала, что завтра, в Тиргартене, на влажном песке дорожек, будут видны следы от ее туфель - узкие, маленькие. Она знала, поднимаясь по широким, стертым ступеням метро, глядя на беззвездное, ночное небо, что через несколько мгновений пойдет дождь. Он будет мелким, холодным, он смоет липкую, московскую жару, грохотание техники по брусчатке, алые лозунги над Тверской. Она проснется серым берлинским утром, и будет долго пить кофе и курить на кованом, большом балконе, выходящем в узкий, пустынный двор.
Квартира была снята по фотографиям - в этот раз ей отчего-то не хотелось жить в гостинице. Ей хотелось усесться на широкие, деревянные половицы, смотреть в пустой, серого мрамора камин и листать книги. Она увидела их на полках - потрепанные, старые, и перевела хозяйке депозит.
Кафе на углу было еще открыто - как и предупредила ее женщина, что сдавала квартиру. Она зашла, и, устроив сумку на деревянном, шатком стуле, заказала эспрессо. «Все равно буду спать, - весело подумала она, отпивая горький кофе, - а завтра пойду на Музейный Остров».
Она любила этот город, ездила сюда каждый год, и сейчас, сидя на улице, покуривая, заметила в темноте блеск велосипедных спиц. Хозяйкой оказалась легкая, сухая, пожилая женщина, с коротко стрижеными, седыми волосами.
-Это моя семейная квартира, - сказала она, отдавая ключи, - мы там давно поселились. Я в ней выросла, после войны. Женщину звали Ильзе.
Она не хотела думать о войне. Поднимаясь по широкой лестнице, - дом был построен в начале прошлого века, и, как ей сказала хозяйка, - не пострадал, - она вспомнила блеск медной таблички в брусчатке, у входа в подъезд. «Завтра прочитаю, - сказала себе она, открывая высокие, тяжелые двери, - все завтра».
Было просторно, темно, и она, не зажигая света - вышла на балкон. Кованые перила были влажными, где-то внизу звенел трамвай, шелестели липы. Окна смотрели не во двор - она увидела справа, над крышами - золотое сияние купола синагоги. Она закурила и вспомнила влажную траву крохотного кладбища неподалеку - с единственным надгробным камнем.
-Потом, - она устало выдохнула, - потом. Утром выпьешь кофе, пойдешь к реке, сядешь там, на скамейку, и будешь просто смотреть на воду. Долго, пока не забудешь о Москве, пока тебе не станет хорошо. В этом городе тебе всегда хорошо.
Это и вправду - было так. Хозяйка, услышав ее, всплеснула руками: «Вы говорите, как здешняя. И зовут вас…»
-Я не немка, - устало улыбнулась она, накрутив на палец черный локон. «Моим родителям нравилось это имя, вот и все, - привычно солгала она, - а говорю…, у меня степень по философии. Я училась здесь, год провела в Кельне».
С именем своим она сначала воевала, а потом смирилась. Так звали древнюю, мифическую родственницу - кузину бабушки. Она даже не знала, - существовала ли на самом деле эта Клара. В школе, конечно, все десять лет, она слышала о Кларе и Карле, о кларнете и кораллах. То, что Клара картавила - собственно, до сих пор, - жизнь ей не облегчило.
Клара потушила окурок и перегнулась через перила балкона. Внизу цокали чьи-то каблуки, а потом все затихло, и она вспомнила:
-Бабушка с родителями уехала из Польши в Советский Союз, потому что ее отец был коммунист. А Клару увезли на запад - только никто не знает, куда. И не узнаем теперь, - она помотала головой: «Девяносто лет прошло. Все это ерунда, предания».
Она даже не знала, как искать эту самую Клару - кроме имени кузины, бабушка ничего не помнила.
-Бабушка умерла, - женщина вскинула глаза и увидела тяжелые тучи, что сгущались над Митте, - и не у кого больше спросить. Шесть миллионов погибло, - она почувствовала на лице капли дождя и еще долго стояла, вдыхая прохладный ветер: «Что там одна эта Клара? Да и не было ее никогда, наверное».
Клара вытащила из сумки легкий, короткий халат и присела прямо на деревянные половицы, обхватив острые коленки руками. Дверь на балкон была приоткрыта, она поежилась от легкого ветерка, зевнула и вытянулась на спине, глядя на чисто выбеленный потолок. Черные, тяжелые волосы рассыпались по плечам, она закрыла глаза и зевнула. «Сейчас встану, - сказала себе женщина, - полежу и встану. Я просто устала».
Опять зацокали каблуки, она вдохнула свежий, наполненный дождем воздух, и рассмеялась - он гладил ее по влажным волосам, за окном шел весенний, быстрый ливень. Красно-черный, огромный флаг на здании напротив бессильно повис, и Клара, приподнявшись, встряхнула головой, - медные шпильки посыпались на пол.
-Ты вся промокла, - Карл стал целовать ее, - а я тебя ждал и волновался - вдруг ты зонтик не взяла.
Она хихикнула:
-Не взяла. Выскочила ненадолго, и сразу дождь пошел. Зато сейчас мне тепло…, - Клара блаженно потянулась и он, взял ее лицо в ладони:
-Уезжай, любовь моя. Пока еще можно сделать документы - уезжай. Я договорюсь с товарищами из Баварии, тебя переведут через границу, в горах…»
Клара молчала. Она пошарила рукой по полу и подтянула к себе картонную пачку папирос.
-А ты? - жена взглянула на него глубокими, темными глазами. «Что будет с тобой, Карл?»
Мужчина присел рядом и чиркнул спичкой.
-А я останусь здесь, Клара. Сама знаешь, - он горько улыбнулся, - не так нас много в Германии после того, как партию запретили.
Она притянула мужа к себе и задумчиво сказала:
-Никуда я не уеду, Карл. Пока можно будет - я буду рядом, а потом, - женщина поцеловала белокурый висок, - потом что-нибудь придумаем. Все равно - это безумие, - Клара указала на флаг, - долго продолжаться не может. Миллионы, что голосовали за коммунистов, Карл - еще скажут свое слово.
Он курил, держа ее маленькую, с пятнами чернил руку, а потом повторил:
-Уезжай, пожалуйста. Ты же знаешь, евреям уже запрещено занимать государственные должности, быть врачами, учителями, адвокатами…, Да что там, наш брак и, то - теперь противозаконен.
Она вздернула красивую бровь:
-Я сказала, и так будет, Карл. Ты никогда, - жена забрала у него папиросу и потушила ее, - никогда не останешься один.
Она стала целовать его, на потертом ковре были разбросаны книги и бумаги, шумел дождь, на губах у нее виднелись пятнышки чернил, и вся она была - маленькая, легкая, с распущенными, черными волосами, вся была - его. Потом он прикрыл глаза и, удерживая ее в своих руках, тихо сказал:
-Я бы тоже - не уехал, Клара. Никогда, никогда я бы не мог тебя оставить. Все это когда-нибудь закончится, я обещаю тебе. А пока, - он почувствовал, как бьется ее сердце, - пока я сделаю так, чтобы ты была в безопасности, хотя бы здесь, - он обвел рукой квартиру.
-Если что-то случится с евреями города…, - он замолчал и Клара, сердито, заметила: «Ничего не случится. Ты же сам сказал - это все ненадолго, люди одумаются…»
-Да, - кивнул Карл и она, наклонившись над ним, рассмеялась: «Вот и все, и говорить здесь нечего. Иди, иди ко мне…»
Они задремали под стук капель по стеклу, а на здании напротив все мотался под дождем черно-красный, тяжелый флаг. Карл слушал ее спокойное дыхание, а потом вдруг спросил:
-Помнишь, ты меня русскому учила, когда мы еще хотели в Советский Союз уехать, три года назад, к родственникам твоим?
Клара кивнула:
-Хорошо, что не уехали. Сам же слышал - там коммунистов, как и здесь, в лагеря сажают. Мои родственники, наверняка, так закончили. А что? - она подняла голову с плеча мужа.
-У вас там стихотворение было, - синие, как небо глаза взглянули на нее. «Глаголы, которые не так спрягаются».
-Гнать, держать, смотреть, и видеть. Дышать, слышать, ненавидеть…, - он приложил палец к ее губам и шепнул:
-Смотреть и видеть, Клара. Слышать, дышать…, А все остальное, - Карл улыбнулся, - все остальное пройдет, исчезнет без следа. Особенно ненависть. Спи, - он обнял ее, - я люблю тебя.
Она спала, а Карл смотрел на берлинское небо и думал о том, что надо незаметно устроить тайник в квартире.
-Может, и не понадобится, - он поцеловал кончики ее черных волос, белую, нежную щеку, - так, на всякий случай. Я же плотник, ничего подозрительного в том, что я с перегородками вожусь - нет». Он поднял с ковра ее медную шпильку и вздрогнул, уколовшись о кончик. Он свернул газету: «8 мая 1938 года», было написано под жирным, черным заголовком: «Судеты должны быть немецкими».
-Завтра и начну, - велел себе Карл. «Хорошо, что родители Клары до этого не дожили. И мои старики, - он почувствовал ровное, тихое тепло, вдохнул ее такой знакомый запах, - тоже. Хотя все это ненадолго, страна одумается…, - он и сам заснул, выронив шпильку, прижавшись к жене, отчего-то шепча: «Смотреть и видеть…».
Ей снились глаголы-исключения. Клара стояла у доски, - старой, черной, со следами мела, - и отчаянно думала: «Не помню, совсем ничего не помню». Она, было, потянулась написать что-то, но в руке вместо мела была зажата простая, медная шпилька.
Она открыла глаза, - в комнате было совсем холодно и, недовольно, пробормотала:
-Гнать, держать, смотреть и видеть. Дышать, слышать, ненавидеть…, - Клара поднялась, - все тело затекло, и, собрав волосы в хвост, вышла на балкон. Небо очистилось, над Берлином висели крупные, яркие звезды. Она прислушалась - опять где-то цокали каблуки, хлопнула дверь машины, а потом Клара вздрогнула: «Нет, откуда бы здесь взяться выстрелам?». Она покурила и ушла в спальню.
Женщина ворочалась, постанывая, в большой постели, что-то блестело перед глазами, скрипела парадная дверь, и до нее донесся веселый, женский голос: «Это теперь наша квартира, Ильзе! Посмотри, как здесь просторно». Маленькая, годовалая девочка, - светловолосая, сероглазая, цеплялась за подол платья матери. Женщина обвела взглядом пыльные половицы, разбросанные, с вырванными страницами книги, остатки перегородки, что отделяла от комнаты маленький чулан и покачала головой: «Только, конечно, надо здесь все привести в порядок».
Она, по-хозяйски, прошла вперед, девочка ковыляла за ней.
Утром Клара, как она и предполагала, долго пила кофе на балконе. Ей надо было встретиться с хозяйкой - Ильзе жила неподалеку, - и отдать остаток платы за пять дней. Шел мелкий, холодный дождь - как раз такой, что она ждала. Выйдя из подъезда, Клара остановилась - давешняя табличка, вделанная в тротуар, блестела. Она прищурилась:
-Здесь жили Карл Маурер, член Коммунистической Партии Германии, родился в 1905 году, расстрелян в тюрьме Моабит, в 1943 году. Клара Маурер, урожденная Левин, родилась в 1912 году, депортирована в 1943 году, убита в Освенциме в 1943 году.
Клара Левина, тридцати одного года, постояла немного, читая простые буквы, а потом пошла наверх. «Не может быть такого, - она застыла, глядя на старые половицы, - не может». Клара опустилась на колени и пригляделась - в щели что-то блестело.
Потом она собрала сумку и, развернув зонтик, опустив одну руку в карман куртки - нырнула в теплое, еще пустое кафе. Хозяйка ждала ее, и Клара, присев за столик, протянула ей конверт.
-У меня изменились планы, я прошу прощения, - женщина посмотрела в серые, окруженные морщинами глаза и спросила: «Вы…, ваша семья давно живет в этой квартире?»
-В сорок третьем году въехали, - кивнула фрау Ильзе. «Мне тогда был всего год от роду».
-А, - безучастно сказала Клара и поднялась.
Она шла сквозь прохладный дождь, шепча: «Гнать, держать, смотреть и видеть. Дышать, слышать, ненавидеть…, Ненавидеть…, - Клара помотала головой: «Не надо».
Клара остановилась. Вспомнив, как дышать, она раскрыла ладонь - в ее руке лежала простая, медная шпилька.

  • 1
  • 1
?

Log in

No account? Create an account